В коробчонке плацкартной я тряско пилю на восток — в своё болото, тьмутаракань, медвежий угол. А впрочем, подсчёт направлений давно не идёт мне впрок, ибо большая часть дорог норовит завернуться кругом, огибая Рим, огибая мир, изгибая кошачью спину, так и целя движеньем хвоста Рим и мир скатить на ту, на его половину. И всю жизнь ожидая дороги «туда» как новогоднего чуда, я жутко устала каждый раз оказываться в дороге «оттуда».  Я таращусь в окно, хожу к проводнице за кипятком, читаю книгу, не фиксируя в ней ни смысл, ни начертание букв и ни даже фигу. Обретая стремительность и расторопность по световому табло «туалет свободен», я изящно вполне обхожу как обутые, так и босые ноги, урожайно висящие с полок. Эта пяточная анфилада производит во мне эффект окончательного со средою разлада. 
Я тайком изучаю соседей, обещаю себе никогда не стать такой толстой, планирую очередной маникюр, именинную пьянку и пару других вопросов: типа, кто виноват, как жить дальше, пиво с Катькой — в четверг или в среду, от кого через пару лет родить бы ребёнка — в общем, вдумчиво и прилежно еду. 
Мне бы очень хотелось надолго ни с кем никогда не прощаться, и как-нибудь так, чтобы ни от кого не уезжать, а, напротив — ко всем возвращаться. Мне вообще хотелось бы много чего — чтобы был во всём мире мир и не было целлюлита, чтоб я стала спокойной, улыбчивой, глупой — как мадонна Бенуа или хотя бы — Литта. Чтобы — нет — чтобы всё отмотать назад, до начала — Берлин, Шенефёльд, час ночи, для того, чтобы сдуру начать по новой – перелётные встречи раз-два-обчёлся, разлучные корчи. 
Вместо этого я безнадёжно еду — в направленьи не том, что надо, чтоб доехав — брезгливо шипеть, кроить рожи, плеваться ядом, поносить пейзаж из дымящих труб, натюрморты из пьяного быдла. Город тяжек, тягуч и вонюч как пропавшее в банке повидло. Здесь носят сальные робы, черные ногти, дышат чебуреками и перегаром, и все на что я годна, весь талант мой, не нужный мне даром: выть на лампу, скулить на луну, и курить одну за одной на кухне, тосковать и гаснуть, а впрочем, на этом фоне — скорей уж — тухнуть. И в кругу своих — неустроенных девиц и мальчиков гееспособных — обсуждать солярии, книги, воздействие булочек сдобных на фигуру, флирт как средство от скуки, Мадонну, фасоны юбок, эпиляцию, фелляцию, реинкарнацию, отличие сигарет от сигар и трубок. Прибиваться к чужим рукам, проникать в утешенье объятья, засыпать рядом с чьим-то дыханьем — как котята, как птицы, как братья. Потому что отсутствие секса не так страшно, как его малюют фрейдисты, но то, что поистине делает бытие горьким, а морду кислой — это если уткнуться куда пришлось — носом в грудь и ухом в ключицу, замереть не дышать онемевать не сметь пошевелиться потеряется стык рассосется шов — превратиться в кольцо окоём ножны монолитом облиться замкнуться вокруг — если все это не-воз-мож-но.

Мне всё кажется, что ещё пару дней, нет, часов — и я сдам оборону. К суверенности утр — душ свободен, омлет на одну персону я привыкну без апелляций, окончательно и бесповоротно. И это пугает даже сильней, чем критически плотный ряд окружающих фейсов, от которых тошнит как с похмелья при полном отсутствии тех, номинально с которыми «maybe». И что ты, дорогой мой друг, у виска крутя пальцем «какая ж ты, мол, душа моя, дура», наконец-то окажешься прав, по цыплячьему счету, последнему смеху, де факто, де юре. 
Я качаясь качусь по натянутым рельсовым струнам, фонарями листая дорогу, обжигаясь, пью чай и шуршу шоколадом и сплю и в порядке подлога я пишу тебе это письмо, по теплому острым, прозрачному тонким, соленому пресным, — потому что кроме тебя никому — и тебе больше всех — все это неинтересно